А нам, очевидно, придется забыть Свой город и старые страхи. Помпей или Цезарь не стали бы жить В квартале, где ходят монахи
(Большие любители раны травить, Что Рим своевластен и светел И благоустроен. О чем говорить? Мы смертны, а город бессмертен,
А то - долговечен, как первый снежок, Торчит, как орешек на торте...). Мы лихо подвесили наш сапожок К широкой альпийской ботфорте,
К штанине, надеясь, что станет окном В Европу. Но с ейного взгляда, Нас всех переплюнул мадьяр-костолом Весомостью личного вклада.
VI
И пусть. Потомки назовут банальным Мой офигенный план учить плетьми Тех, кто во славу финиковой пальмы Живьем сжигает мать с тремя детьми.
Кто превратил охоту на волков В крутую чистку собственного клана? Не город Рим живет среди веков, А благостное "Pax Americana".
VII
Обратно в зал: Вы можете не верить. Спокойный сон - для совестливых лиц, Но нам сулили не друзей, а челядь И воспаленье каменных таблиц.
Я вынужден сбежать, как та семейка, Пусть не в пустыню, пусть не на осле В моем кармане только карамелька Еще напоминает о Москве.
Наверное, вы милосердно правы. Огонь в глазах - еще не блеск планет, И только и всего в мерцаньи славы, Что нить видна. И пыль. А толку нет,
И веры нет. Зато плясал мазурку Как Понятовский. Сексуальный пыл Мешал купаться польскому придурку Увез не ту, которую любил.
Как глупый кит. Дышать с тобою вместе. На берегу он сам себя казнит, Зато я до того невольник чести, Что, как учил Ламарк, позорю вид.
Так воздух с губ. Так золотая чаша Любой настой. А грязное белье Сама стирай. Возлюбленная наша Отныне - достояние мое.
При встрече снимем шляпу. У ошибки Цена своя. Красавцев в двадцать лет Сводили в гроб не пушки, а улыбки Виконта Алеф и маркизы Бет.
Я слишком долго изводил бумагу. Пора уже. Вздыхаешь и несешь Оттачивать наследственную шпагу И по дешевке - бабушкину брошь.