Камса поддержала. Ребятишки, а старатели, цепки до дела, прокляты...

- Ты, что же, за лычком тянешься? - спросил Ванька.

- Лычко мне ни к чему, издыхать пора... И совсем тут не в лычке звук.

Подмокли,

рассолодели,

в руготне полоскались яро.

- Утята?

- Крупа, говоришь?

- Прямо сказать, пистоны. Никакого к тебе уваженья. Хозяевами себя чувствуют, хозяевами всего корабля, а может, и всей Расеи. Мы, гыт, принципияльно и категорически. Не подойди... Заглянул счас на полубак, там их полно. Кричат, ровно на пожаре. День в работе на ногах, ночью, глядишь, где бы отдохнуть, а они, сукины сыны, собранье за собраньем шпарют, ровно перебесились...

Старик помолчал, поморщился и добавил:

- Политика... И сколько она этого глупого народу перепортила, беды! Пей, ребятишки...

Мишка воткнул в старика тяжелый взгляд:

- Ах, Федочч, рыжа голова...

И Ванька посмотрел на старика быковато:

- Из старой команды остался кто?

- Есть, есть... Ефимка подлец, сигнальщик Лаврушка, шкипер Лексей Фонасич, коком йсе Алешка Костылев, да теперь, слышно, на берег его списывают за хорошие дела.

- Чем они дышат?

- Ефимка в ячейку подался, а эти вола валяют, дела не делают и от дела не бегают.

Боцман, по старой привычке, поймал горсть мух, выжал в стакан, долил горючим и уркнул одним духом.

На стрежне

заиграли сердца

блестко.

- Не пофартит, так всей коллегией гайда в Уманыцину гулять!

- Натуральная воля и простор широких горизонтов.

Старик в скул:

- Нет, годки, я свое отгулял. Убежало мое времячко, на конях не заворотишь... Судьба, верно, мне сдохнуть тут.

- Завей слезу веревочкой... Ноги запляшут...

Мишка, захлебываясь пьяной икотой, оживлял в памяти переплытые радости:

- Жизня дороже дорогова... Пьянку мы пили, как лошади.