Продать отчий дом - поступок, недостойный человека. Сказать: я продаю свой дом - все равно что сказать: отныне я уже не числю себя в том длинном - без конца и края - списке, имя которому - "род человеческий". Во всяком случае, для бузбулакцев это примерно так. Ведь в каждом доме витает дух предков, дух матери и отца, и, если человек почему-либо не может жить в доме, поддерживая огонь в очаге и радуя дух предков, пусть дух предков навсегда успокоится в доме, не тревожь его, главное - не лиши крова; только думается мне, что в Бузбулаке не найдешь человека, который согласился бы хозяйничать в чужом доме. Если же такой и отыщется, все равно - не будут его считать хозяином дома: нет дома, и это не дом.

В Бузбулаке много домов, от которых остались одни руины. Но все равно никто не посмеет самовольно строиться на месте развалин. Нужно обязательно отыскать хозяина, а если уж не хозяина, то хотя бы кого-нибудь, кто имеет какое-то отношение к дому, какие-то права на него. Человека этого надо уговорить, умаслить, получить его доброе согласие. Все это, разумеется, в том случае, если человек, решивший строить дом, собирается жить в нем по-человечески.

Да, для того, чтоб бузбулакцы не забыли тебя, достаточно иметь там хотя бы развалины дома. Потому что любой малыш знает, что вот тот рухнувший дом не просто развалины, а бывший дом Моллы Нурмухаммедина, или Мешади Муртуза, или Кебле Казыма. И нет тут никакого особого чуда - взрослые говорили, ребенок услышал и запомнил. Если чудо и есть, оно в другом - в том, что раз ты отсюда, раз здешний, то вернись в Бузбулак хоть через сотню лет - ты снова будешь свой, бузбулакец. Если дом сохранился, он твой, остались развалины - твои. А если кто-то без твоего ведома на месте разрушенных стен построил себе дом, одна комната в этом доме - твоя, спокойно можешь располагаться. Вот возьми, поезжай в Бузбулак. У первого же мальчонки спросишь: "Где дом Кебле Казыма?" Он скажет тебе, что Кебле Казым умер в Закаталах, а дом его - вот он.