Эдвард быстро прикинул в уме: "Сто семьдесят плюс сто двадцать - двести девяносто тысяч. Бочонок с золотыми десятирублевками, зарытый в парке, - еще двести тысяч. Шестьсот тысяч франков во французском банке. Двенадцать тысяч фунтов на имя Людвиги в лондонском банке. Да семнадцать тысяч немецких марок в моем кармане... Вот все, что можно считать деньгами. Приблизительно около миллиона золотых рублей. Из этого Людвиге и мне принадлежит лишь половина. И это все, что осталось от семи миллионов моего личного состояния!.. Ведь трудно сейчас считать капиталом девять тысяч десятин земли, экономии и фольварки, паровую мельницу, кожевенный завод и тысячу шестьсот десятин леса, когда все трещит по швам и грозит развалиться. За все это еще надо бороться... А пока мы владеем полмиллионом золотых рублей, и это на худой конец лучше, чем ничего".

За дверью послышались чьи-то голоса и смех.

- Владек, научись, наконец, вести себя прилично! - уговаривал кого-то женский голос.

В ответ послышалось хихиканье.

- Это Стефа и Владислав, - тревожно зашептала Людвига. - Юзеф передал им, что я нездорова, а они все-таки пришли.

Эдвард вошел в спальню жены, увлекая ее с собой. Быстро открыл дверь в свой кабинет.

- Пока ничего им не говори и постарайся поскорее выпроводить, - сказал он, закрывая дверь.

- Что с тобой, дорогая? Ты, говорят, нездорова? - затараторила Стефания, входя в комнату.

Вслед за ней-, словно на коньках, вкатился Владислав Могельницкий.

- Но она, как всегда, очаровательна, клянусь честью! - закартавил он и, ловко обогнув Стефанию, подлетел к Людвиге.

Когда его липкие губы прикоснулись к ее руке, Людвига, как всегда, ощутила чувство брезгливости. Она и сама не знала почему, но этот белобрысый юноша, по мере того как он вырастал из мальчика в мужчину, становился ей все более и более противен.

- Как видишь, Людвись, уйма денег, потраченных на воспитание нашего шурина, пропала даром. Он, словно жокей на скачках, всегда стремится выскочить первым! - с полупрезрительной улыбкой сказала Стефания.