Боли он не чувствовал.

Мальчишка завыл и опустился на колени. Второй, которого звали Федькой, подбежал сзади и стукнул Витьку по спине. Потом суетливыми движениями он стал оттаскивать его от своего дружка.

Витька ещё раз рванул куртку так, что она затрещала, и, отпустив её, обернулся к Федьке.

Видно, лицо у Витьки было такое яростное, искажённое, что Федька охнул и, как заяц, приседая, побежал прочь.

Эва стояла, прижав ко рту крепко сжатые кулачки, и глаза у неё были огромные, как небо. И такой в них был страх, что Витька снова обернулся к мальчишке, готовый драться до последнего.

Но тот сидел на траве, размазывал кулаком слёзы по красной физиономии и рассматривал разорванную куртку.

Он тихонечко выл и приговаривал:

— Куртку порвал, бешеный… Новенькую куртку… мою куртку… Как я теперь домой покажусь? Я тебя просил рвать? Просил, да?

Эва подошла, схватила Витьку за руку, и они побежали по лугу.

— Я тебя ещё поймаю, конопатый. Погоди, погоди! — закричал мальчишка.

Витька попытался остановиться, но Эва обхватила его за шею и прошептала:

— Витенька, не надо! Бежим скорее. Он дурак.

Они спустились к самой воде. Эва намочила платок и приложила к Витькиному глазу.

Витька сопротивлялся для виду, но ему было приятно, что Эва заботится о нём. Да и больно было здорово. Под глазом растёкся большущий синяк. Глаз заплыл и плохо открывался. А ухо стало толстое, как оладья.

— Зачем они так? Ну, зачем? Что мы им сделали? Дураки противные, — говорила Эва, и в глазах её дрожали слёзы.

Витька разрешал ухаживать за собой, молчаливый и суровый, как и подобает бойцу.

— Тебе больно, Витька? Бедненький глаз, бедненькое ухо, — приговаривала Эва.

— Ерунда. Ничуть не больно, — отвечал Витька, еле удерживаясь, чтобы не зареветь.

Но реветь было никак невозможно.

— Ты очень храбрый, Витька. Ты смелый и хороший, — тихо сказала Эва.