Сколько я помню себя с того довоенного ленинградского детства, столько и с тех пор я помню дядю Толю и тетю Нюшу. Помню их дом, квартиру с мебелью красного дерева, с бюстом А. С. Пушкина, с картинами, эскизами их друга Тышлера, с двумя борзыми собаками (они были лишь до войны), с фотографиями Сергуна, С. А. Есенина (он и дядя Толя в цилиндрах), с деревянным креслом на кухне - стилизация а-ля рюсс начала века... Смутно помню их сына Кирилла, он дружил с моим старшим братом Вовкой... Уже после войны я узнал, что Кирка красавец, чемпион Ленинграда по теннису среди юношей, талантливый поэт покончил с собой в 17 лет... Когда Вовка услышал эту страшную новость, он вскочил с кресла, где читал какую-то книгу (скорее всего, своего любимого Толстого), и в сердцах воскликнул: "Ну и дурак!.." Пройдет всего пять лет, и Вовка погибнет на войне в возрасте 21 года - в марте 1945-го под Штеттином... Самоубийство Кирки Мариенгофа всегда будет незримо витать в нашем доме на канале Грибоедова и, конечно, в доме Мариенгофов - Никритиных на Бородинке, где они жили после войны.

Повесился друг Сергун. Повесился сын Кирилл...

Страшная рифма в судьбе поэта-имажиниста Анатолия Мариенгофа:

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Означает встречу впереди...

Означает ли? Вот в чем вопрос. Самый главный вопрос, вопрос вопросов... Очень хочется верить, что все-таки означает... И обещает всем нам встречи. Этим и жив человек при жизни, человек, которому было дано любить кого-то как себя, больше, чем себя...

Мой отец Михаил Эммануилович Козаков и Анатолий Борисович Мариенгоф были соавторами нескольких пьес: "Преступление на улице Марата", "Золотой обруч", "Остров великих надежд". Пьесы - времянки.