На задней скамейке бледный и длинный Романченко достал из черного плоского футляра флейту и под сурдинку протверживает свою партию: следующий час ему играть в оркестре. За ним Гладков с Леном дуются в «крестики и нолики», а рядом рыжеватый Лорберг углубился в чтение французского романа «Запретный плод».

Звуки флейты становятся громче. Голоса нарастают. Баум пустил бумажную стрелу и она, плавно пролетев по воздуху, ударила в висок Никифорова. Ссора готова. Два раза в класс заглядывал дежурный воспитатель Сергей Васильевич Коноплев.

— Господа. Потише. Мешаете заниматься.

Прошло пять… потом десять минут…

У тех, кто стоял на очереди вызова, светлели лица. Книги закрывались. Усталые глаза отрывались от слишком знакомых страниц. Таблица хронологии свертывалась. Еще Михачев последний раз напомнил мне:

— Если что… По ручному телеграфу… Тысячи не надо. Первые пальцы столетие, второй раз десятки и третьи единицы. Только быстро… Я разберу… Меня сегодня… наверно.

И тяжело вздохнул.

По залу легкий звон прибитых к каблукам маленьких сапог шпор… Ротный командир… Кольдевин…

Он вошел спокойно и уверенно в затихший и вытянувшийся у своих мест класс. Он выслушал внимательно рапорт и подошел к полированному столу.

— Садитесь, господа.

С легким шорохом двадцать три мальчика уселись за парты. В полную тишину доносится в открытую дверь барабанный беглый бой и шарканье носков по асфальту. Из соседнего класса слышно, как, совсем запутавшись, тот же звонкий голос что-то отрывочно выкрикивает… Верная единица…

У Николая Федоровича Кольдевина седеющая черная борода небольшой лопатой, редеющие волосы с небольшим «коком» над виском «на пробор», нос картошкой и загорелое лицо. Голос с приятной хрипотцой. Он в длиннополом сюртуке и, как всегда, при шашке. На груди, в петлице Владимир с мечами.

Этот Владимир с мечами — его обаяние над нами. Его слава. Он лейб-егерь, участник русско-турецкой войны. Сражался под Горным Дубняком…