Мы видели, как строились лейб-егеря. Мы видели их рыжеватые телячьей кожи ранцы с укрученными шинелями, с манерками сзади и точно слышали их запах махорки, кожи и дегтя — запах Русского солдата. Мы видели, как нагнулись они, и пошли туда, где рвались черным дымом, взлетая к небу, гранаты, как бегом рассыпались в цепи и залегли.

Мы видели денщика Павлушку, в потертом заляпанном глинистой грязью мундире; как с кожаной папиросницей и флягой с водой он шел разыскивать своего ротного командира, потому что он знал, что «его высокоблагородие смерть как курить хочет, и как же ему там, в самом пекле, без курева».

И он шел мимо залегших в узкой балке с оплывшими краями резервов, где чуть блистало золотым орлом знамя, и где свистели и чмокали пули и откуда ему кричали, чтобы он не шел дальше.

— Не ходи, дурной… Убьет ведь…

А он шел какой-то раскорякой и отвечал, отмахиваясь от пуль как от пчел:

— Меня не тронет. Я ведь не для бою… Я папиросы его высоко! благородию… Им, поди, курить теперь самая охота, а они без папирос… Нельзя так. Это мой долг ему теперь услужить…

И мы все, затаив дыхание, своими детскими душами неслись 31 ним, за шалым, оголтелым, но таким несказанно милым и дорогим лейб-егерем Павлушкой.

Он уже видел многих мертвецов, он встретил раненых и не смутился. Шел просто, — «меня не тронет… Я ведь не для боя…»

Захватывал рассказ.

В наскоро сделанном окопе, под самым чуркой — вон их фески малиновые видать — Павлушка нашел своего смертельно раненного ротного.

— Павлушка… с папиросами… вот спасибо, дорогой… Перед смертью… Одну выкурить.

— Зачем, ваше высокоблагородие… Зачем помирать… Мы вас вынесем…

И мы слушали, как Павлушка с горнистом несли под пулями своего умиравшего ротного. Павлушку ранило в плечо.