А преисподняя, где затонул и таился, как в болото брошенный, ключик от счастья человеческого - без которого все было несчастием, мукой совести, ложью - всегда была в России рядом, под боком. Всегда и надо было проделать только этот прижизненный обрыдлый путь - доехать до Хитровского рынка. Или был другой такой же прижизненный путь в ад, опять же Достоевского - по этапу на каторгу, в мертвый дом. Но эти два пути в преисподнюю отличались не по долготе и расстояниям, а по тяжести. На каторгу - с грехом, в кандалах. На Хитровку - с тростью и на извозчике.

Два ответа, что нельзя построить на слезинке рая и не будет рая, если не возлюбить грязной пьяной бабы - дьявольской какой-то хитростью оказались для России и русского народа двумя дорогами столбовыми в революции.

А может, и были они - дьявольским воистину ухищрением, искушением. Вместо слезинки - океаны крови, вместо блага любви - отупляющее стадное чувство. Что было дном, то выползло наружу и стало сушей. Проклятые эти два вопроса, как те графитовые стержни после взрыва реактора на атомной станции. Они разлетелись на тыщу осколков-вопросиков, и на них нам ответить трагически невозможно, потому что нельзя уж их собрать и подчинить своей воле. Это они подчинили теперь нашу волю, а наша жизнь - как зараженная зона, где возможно будет даже достичь изобилия и все станет до ужаса плодоносить, но все-то мы будем не жить, а бесконечно болеть, окруженные уродами и уродством.

Нравственная мутация, перерождение уродливое человеческого существа это то, что мучит теперь. Мы опять глядимся в дно, но то дно жизни, что было-то и ее глубиной, исчезло. Вошь разбежалась по Москве как по столешнице. И это уж не вошь, а точнее - бомж. По улице бредет голодный прокопченный человек, полутруп, боязливо по-собачьи щерясь на людей, что шарахаются только от его вони. Ему некуда идти. Незачем жить. В этом человеке уничтожено то важное для нас всех, хоть это и дико может звучать, что искупляло зло - человеческая гордость.