Ксюша, как собака, зализывала мне рану, а я лежала навзничь и стонала под одобрительный гул - и снова Ксюша, с губами в крови, как в вишне, дурашливая, родная - и я заплакала от нестерпимой любви к ней на фоне поверженного гиганта, который, собираясь с силами, повис уныло и безветренно. Тряпочка. Но не в наших с Ксюшей принципах отступаться! Я жалостливая, как всякая баба. Делаю чудеса и глупости одновременно.

Антон стоял в халате и играл стаканом. На, выпей! - Я приподнялась на локте, но опустилась, не в силах удержаться. Антон сел рядом. Его подбородок пухлый, маленький, никудышный - мне не понравился, и я отвернулась к окну. На подоконнике цвели фиолетовые и белые альпийские фиалки, а там, дальше, была зима. - Форточку! Открой форточку! - попросила я и пригубила. Это было шампанское. Я выпила до дна. Он налил еще. Я снова выпилa и легла, глядя в потолок. - Ты была гениальна, - прошептал, улыбаясь, Антончик. Шампанское делало свое дело: я оживала. Ты тоже - ничего, - сказала я слабым голосом, с усилием вспоминая какие-то раздвоения личностей и наш совместный с Ксюшей полет. - А где Ксюша? - обеспокоилась я, не найдя Ксюши. - Она уехала утром в Москву. У нее дела, - объяснил Антончик, подтверждая мое восхищение Ксюшей, которая умела, при помощи силы воли, оклематься и перешагнуть в дневную жизнь.

После бессонной ночи она становилась еще более собранной и кипучей, и только подпухшие глаза наводили сведущего человека на лукавую мысль. В обеих жизнях она оставалась собой, не крошилась, сочетала сноровку и нежность, с одинаковым пылом отдаваясь ночи и дню, находя в каждом случае свою прелесть. Я отходила гораздо медленнее, и следующий день был погибший, особенно зимой, когда к обеду темнеет, а в сумерках хочется сидеть в теплом свитере и неподвижно смотреть преимущественно в камин, который также оказался на этой чудесной даче, вместе с картинами, карельской березой, библиотекой, безделушками и коврами, что тяжелым и мягким грузом лежали на паркетных полах.