- Не знаю такого... А этот. ласковый, с коробочкой в руке? - Калинин. Мой первый орден. А вот посмотри. На фронте. С Рокоссовским. - А это? - Это неинтересно какой-то народный хор... - А со Сталиным есть? - Есть. - Он наклоняется, лезет в ящик стола, бережет. - Вот. В Георгиевском зале. - А ты-то где? - Видишь, в левом углу, за Фадеевым и Черкасовым. - Ой, какой он маленький! - Великие люди все были ниже среднего роста, - слегка обижается он. - Значит, ты тоже у меня великий! - Он скромно отшучивался: - Думаю, что в некрологе обо мне напишут "выдающийся". - И как в воду глядел! В некрологе написали: выдающийся. - А это мы с Шостаковичем. - А чего он как будто виноватый? - Провинился, должно быть. - Он задумывался над фотографиями, по-доброму улыбался, обращаясь к вихрастой молодости, и добавлял, играясь чем-то, любил крутить он в руках какую-нибудь штучку: коробок, фантик, вилку, брошку мою или прядь: - Тогда нетрудно было провиниться, - добавлял он, считая меня всегда достойной его добавлений: Мне, случалось, тоже доставалось... Он снова задумывался, но не мучительно, не тревожно, не беспросветно, не бесповоротно, как задумываются всякие мелкоплавающие - так он именовал шушеру, куриные мозги, судящие-рядящие вкривь и вкось, страдающие недержанием речи и склонностью к непростительным обобщениям, а он не пускался играть своим медальоном в крикливые игры - ну, там, в расшибалочку... - Искусство должно быть конструктивно, - ворчал он, но не злобно, скорее миролюбиво. - А что они понимают в этом хозяйстве? - Любил он это словечко "хозяйство", употреблял и в государственном, и в повседневном смысле, и даже некоторые совсем уже земные вещи называл любовно "мое хозяйство". Я тоже в глубине души всегда была патриотка, и я говорила: Представь себе, подруга моя, ненаглядная Ксюша, мне пишет из Фонтенбло истошные письма! - Он самым внимательным образом слушал меня, подергивая себя за мочку уха, - такая тоже привычка, - вообще, у него были красивые уши, породистые, они не торчали, не оттопыривались, не сращивались мочками, не были востренькими - они изгибались, пленяя меня и намекая на музыкальность натуры.