В конце жизни Романов под массированным натиском нормативной критики стал терять ориентиры. Он начинает перерабатывать "Русь", идя не от жизни, а от идеологических схем. По свидетельству А. И. Вьюркова, Романов говорил: "Вы читали мою "Русь". Думаю ее заново переработать. Не так ее надо было давать. Вот сейчас я засел за изучение истории империалистической войны, истории марксизма-ленинизма, и всё, что я написал в "Руси", подлежит коренной ломке. Многое я допустил в ней ошибочного, неправильного. Видите, сколько я прочитал, - показал он мне не груду книг"2. Думается, если бы он довел работу до конца, то загубил бы и то, что им было написано ранее.

1 ЦГАЛИ, ф.1281, оп.1, ед.хр.92, л.26.

2 Там же, ед. хр. 111. л. 5.

Дело было, конечно, не в идеологической концепции. Так, например, критик Г. Горбачев видел основной недостаток "Руси" "в слишком беглом изображении деревни, как безнадежно бездейственной, равнодушной ко всему, умеющей лишь праздно трепать языком да бестолково суетиться, собираться сделать горы работы, а на деле неспособной даже мостика починить"1. Тот же Горбачев признавал, что Романов создал в своей эпопее "ряд четко врезающихся в сознание живых фигур, достойных стать надгробными памятниками погибшему укладу жизни"2.

Замедленная, часто перегруженная малозначащими сценами и персонажами, эпопея обнаруживала тот главный недостаток, который в свое время подметил Короленко в этюде "Суд", - несоответствие между содержанием и размерами произведения. И это несоответствие дает себя знать при всей убедительности многих образов и ситуаций, позволяющих читателю представить русское общество перед первой мировой войной.

Следует отметить, что в бурном непрекращавшемся потоке критики, обрушившемся на П. Романова, "Русь" пострадала меньше всего. Видимо, некоторых всё же останавливала масштабность книги. Так что, пожалуй, в отзывах на роман в прессе 20-х годов преобладали положительные оценки.