Дуня зажгла лампу. Из-за спины Макаровны, закрывавшей своей фигурой весь дверной проем, показалась высокая сухопарая женщина в темном платье и платке, повязанном по-старушечьи. Дуню обжег сверкающий взгляд черных цыганских глаз. Такие запоминаются и пугают. Но женщина заговорила, и страх ушел:

- Ты, молодица, не беспокойся, я человек тихий, а за приют одинокой старухи господь тебя вознаградит.

Голос у ночной гостьи задушевный, ласковый, словно маслом сдобренный, и говорит она окая, нараспев.

- Мне места не жалко, оставайтесь Макаровна поманила Дуню и в сенях сказала:

- Прими ее как следует, поговори с ней душевно женщина она разумная, прислушивайся к ее советам.

Святая женщина.

Дуня собрала ужин. Гостья посмотрела на угол где полагалось быть иконам и где их никогда не было, достала из своей котомки образок и помолилась. Сели за стол.

- День сегодня, Евдокия, постный, и вкушать скоромное мне нельзя, грех. Спасибо за угощение. Я буду сыта хлебом-солью и помидорчиком, - сказала утешительница, отодвигая крынку с молоком и тарелку с ломтиком сала.

- Как вас зовут, тетенька?

- В миру меня звали Екатериной, а ныне Елизаветой.

- А для чего два имени?

- Когда постригают в монахини, то меняют имя дабы отрешиться ото всего привычного и греховного' мирского, коим человек обуреваем до пострига И стала рассказывать о монастырях. По рассказам Елизаветы выходило, что в монастырях жили самые безгрешные люди. А отец ведь говорил, что в монастырях только лодыри, обманщики и самые вредные люди.

- Я с самых юных лет все свои помыслы обращаю к богу и счастлива безгранично. С семнадцати лет, но совету маменьки, царство ей небесное, я жила в девичьем монастыре, сперва послушницей, постом и молитвой укротила свою плоть, и меня постригли в монахини.

- Я ведь толком ничего не знаю ни о боге, ни о вере. Никто меня этому не учил. Да и есть ли бог, тоже не знаю, говорят, нет, - сказала Дуня.