- Что же ты видела, Маруся? - спросила я ее, невольно любуясь ее белым личиком с пышущим на нем румянцем от сна. - Что ты видела?

- Ах, это было так хорошо! - вскричала она со свойственною ей горячностью. - Ты представь только: широкая арена... знаешь, вроде арены римского Колизея... или нет, даже это и был Колизей. Да-да, Колизей, наверное! Кругом народ, много, много народу!.. И сам Нерон среди них!.. Важный, страшный, жестокий... А я на арене, и не только я - многие наши, и ты, и Миля Корбина, и Додо Муравьева, и Валентина - словом, полкласса... Мы осуждены на растерзание львам за то, что мы христианки...

- Душка, не слушай ее, - послышался сзади меня голос Мани Ивановой, всегда насмешливо относившейся к фантастическим бредням моей восторженной подруги, - не слушай ее, Галочка: она никакого Колизея не видела, а просто рассказывает тебе главу из повести, которую вчера прочла...

- Ах, молчи, пожалуйста, что ты понимаешь! - осадила ее Маруся, не удостоив даже взглядом непрошеную обличительницу. - Слушай, Галочка, продолжала она с жаром, - нас окружали воины с длинными копьями и мечами в руках, а у ног наших лежали цветы, брошенные из лож первыми патрицианками города... Нерон сделал знак рукою... и невидимая музыка заиграла какую-то печальную мелодию...

- Ах, как хорошо! - вскричала незаметно подошедшая к нам миловидная блондиночка с мечтательной головкой, Миля Корбина, любительница всего фантастического и необыкновенного.

- Дверь, ведущая в клетку зверей, - невозмутимо продолжала Краснушка, - должна была тотчас же отвориться, как вдруг Нерон, остановившись на мне взором, произнес: "Хочешь спасти себя и своих друзей?" - "Хочу!" - отвечала я смело. "Тогда ты должна сложить мне песню, тотчас же, не сходя с арены, но такую прекрасную, за которую я бы мог даровать тебе жизнь".