- Ты, мамаша, должна знать, - говорил между тем Глушков, - яблоня, которая без присмотра растет, - пустая яблоня.

Что толку,.если она сучья во все стороны выгонит? Будет она родить один кислый дичок, какая человеку от этого радость?

Ты что же, одна, что ли, здесь управляешься?

- Одна жнву, - сказала старуха.

- И сыновей нет?

- И сыновей нет. Был сын, да помер.

- И внуков нет?

- И внуков нет. Никого нет. Одна живу.

Глушков поднес ложку ко рту и задумался.

- Да, - сказал он затем, - одной тебе с садом не обернуться.

Ему стало жаль этой высокой костистой старухи, молчаливо предававшейся вдовьей судьбе, были коричневые пятна на ее лице похожи на два родимых пятна на лице матери. И он сейчас же, как только покончили с едой и чайком, отправился осмотреть сад. Он с сокрушением обходил эти три десятка непомерно разросшихся яблонь, осматривал поврежденные стволы, дичающие побеги, посвистывал сквозь зубы. И так же молчаливо, как длинная тень, следовала за ним старуха, оставшаяся одна со своими кривыми дичающими яблонями, похожими на ее оскудевшую жизнь.

- Твой старик кем работал? - спросил Глушков на ходу.

И старуха рассказала, что старик работал бондарем на заводе, потом служил сторожем при лесном складе, в лесу же на сплаве простудился и помер.

- Нет, мамаша, - сказал Глушков вдруг решительно, - доброе дерево не хуже сына там или дочери на сторости поддержку должно оказать. Яблони эти кормить тебя могут.

Вечер уже наступил, и над яблонными садами домовито тянуло дымками человеческого роздыха и первыми негромкими песнями, еле шевелящими тишину городка. Потом Глушков вернулся к шалашу возле самой старой и раскидистой яблони.

- Ну, Грач, - сказал он горбоносому, любителю походных приключений, Грачеву, - тебе охота, конечно, в город сбегать, пошуровать... только я тебя не пущу. Я тебя на рассвете разбужу, будешь нужен.