В 1933 году отца "взяли". Сказали: "Хотел, сволочь такая, восстание подымать". Еще многих "взяли" из деревни. Больше мы их никогда не видели. Все они в 1957 году полностью реабилитированы "за отсутствием состава преступления".

Остались мы с мамой: мне три с лишним года, Наташке, сестре, - семь месяцев. Маме - двадцать два.

Нас хотели выгнать из избы. Пришли двое: "Вытряхивайтесь".

Мы были молоды и не поняли серьезность момента. Кроме того, нам некуда было идти. Мама наотрез отказалась "вытряхиваться". Мы с Наташкой промолчали. Один вынул из кармана наган и опять сказал, чтоб мы вытряхивались. Тогда мама взяла в руки безмен и стала на пороге. И сказала: "Иди, иди. Как дам безменом по башке, куда твой наган девается". И не пустила - ушли. А мама потом говорила: "Я знала, что он не станет стрелять. Что он, дурак, что ли?".

Прожито тридцать лет - точно песню пропел. И пропел, кажется, неважно. Жалко. Песня была хорошая.

Село родное

Село наше большое, Сростки называется. Стоит оно на берегу красавицы Катуни. Катунь в этом месте вырвалась на волю из каменистых теснин Алтая, разбежалась на десятки проток, прыгает, мечется в камнях, ревет... Потом, ниже, она несколько успокаивается, круто заворачивает на запад и несется дальше - через сорок километров она встретит свою величавую сестрицу Бию и умрет, породив Обь. В месте слиянья рек далеко еще виден светлый след своенравной Катуни - вода в ней белая.

Образовалось село в 60-е годы прошлого века, когда началось печальное переселение людей российских в Сибирь, на вольные земли.

Приходили рязанские, самарские, тверские, вятские, котельнические и оседали здесь. Строились пришлые ближе к своим... Наверно, поначалу было несколько небольших деревень, а потом, со временем, все срослось - в Сростки. Но зато в одном селе образовалось несколько краев с разными обычаями и говором. Было пять краев: Баклань, Низовка, Мордва, Дикари и Голожопка. Так было еще при мне.