Макс Фриш

Санта Крус

ПРОЛОГ

В трактире.

По одну сторону сидят крестьяне - молчаливо и

скучно играют в карты. По другую, ближе к

переднему плану,- доктор и Пелегрин, который, сидя

на столе, бренчит на гитаре и вполголоса напевает.

Пелегрин. Явайская песня... Ее всегда пели матросы, эти загорелые дьяволы с глазами кошек, когда мы валялись на палубе и не могли заснуть от жары! Семь недель мы плыли вдоль Африки, бочки адски воняли, а над морем, словно фонарь, подвешенный к мачте, висел серебряный гонг - полумесяц... И вот в такие ночи они ее пели, в те безветренные ночи... (снова поет)

Доктор. Жозефина!

Входит мужчина, отряхивая пальто от снега.

Мужчина. Ну и снег идет!.. Доктор, а там на кладбище опять кого-то хоронят. Пришли с пением, с ладаном, гроб впереди, все как полагается, и - вот вам крест! - не могут найти могилу, такой снег идет. (Садится). Мне вишневую.

Доктор. И нам, Жозефина, еще бутылочку!

Пелегрин. Она любила меня...

Доктор. Кто?

Пелегрин. Возможно, я повел себя как подлец тогда, семнадцать лет назад, и все-таки, милый доктор, поверьте, как верят в чудо - безрассудно, вопреки всему: она любила меня!

Доктор. Кто?

Пелегрин. У меня не было другой возможности снова увидеть ее, нужна была посудина - любая, какая найдется, и мы захватили первую попавшуюся, где-то около Марокко. Бедные французы! Они были пьяны вдребезги, и мы побросали их за борт, всю команду: буль, буль, буль! Мы замазали герб, распустили паруса... и тринадцать недель я мчался к ней.

Доктор. К кому?

Пелегрин. Меня смех разбирает, как вспомню ее отца. "Моя дочь,- говорит,- сокровище, вы недостойны даже взглянуть на нее, бродяги!" "А где она?" - спрашиваю. "Не твое дело, - рычит он, она помолвлена".

Доктор. Помолвлена?

Пелегрин. С одним аристократом, бароном!