На взбитых сливках перины возвышается холмик сахарного песка. Сырокопченый член Распутина раздвигает ванильный воздух спальни, вонзается в сахар.

- И на какую бабу слабодушно променяю, Господи Иисусе Христе Сыне Божий!

Сырные головки его ягодиц покачиваются над кроватью, перцовое кряхтение тонет в кремовом вздохе перины.

Александра Федоровна патоково отводит кофейные глаза:

- Отпусти, Григорий Ефимович.

- Гляди, гляди, мамо.

- Отпусти, благодетельный.

- Гляди, басурманка!

Кровать леденцово поскрипывает. Распутин буженинно ревет. Простокваша его спермы изливается в сахарный песок.

Борис и Оленька идут по карамельной мостовой Невского проспекта. Мятные руки Оленьки спрятаны в парномолочном нутре муфты. Борис паштетно обнимает ее за миндальную талию, быстро целует в застывший каймак щеки.

- Ах, оставьте, Борис. - Она опускает паюсно-икорные глаза. - Вы же дали слово.

- Я люблю вас, Оленька, - ежевично шепчет Борис.

Манная крупа снега на Оленькиной муфте. Яичный белок льда на усах Бориса. Красный перец песка на заснеженной брусчатке.

- Пойдемте сегодня ко дворцу? - землянично спрашивает Оленька.

- С вами, Оленька, хоть на край света. - Борис чесночно сжимает ореховый крендель ее руки.

- Все туда пойдут: Танечка Козлова, Маша Шацкая, Лиля Троттенберг. Даже сестры Арзамасовы и те идут! - гоголь-моголево бормочет Оленька. Послушайте! Купите мне каштанов!

Они останавливаются возле свинно-голубцового продавца жареных каштанов. Борис имбирно покупает полфунта, протягивает кулек Оленьке.

- Прошу вас.

Оленька жженосахарно ест каштаны, глядя в прянично-глазурованную витрину бакалейной лавки Тестова.

- Но только сперва - Брюсов! - Она протягивает кремовую ладонь с каштаном Борису.

- Непременно, Брюсов. - Борис винно-ягодно берет каштан и гвоздично целует ее ладонь.

Прогорклый воздух фабричной заставы, прокисшие щи подворотен, перловая отрыжка улицы.