За фанерным барьером, покрашенным под дуб, пожилая казашка подшивала бумаги. Бандероли принимала русская женщина с заспанным, безразличным лицом. Она с первого взгляда не понравилась Симакову: что это за работник общественного учреждения - одета во что-то серое, бесформенное, прически никакой нету, просто волосы стянуты узлом на затылке. Она едва взглянула на Симакова и тут же отвернулась.

- Бумаги нет, - сказала она, глядя куда-то в окно.

- Это бандероль или две бандероли. Или даже пять бандеролей, - улыбаясь, сказал Симаков. У него были хорошие, ровные зубы, и он всегда улыбался, когда ему что-то было нужно от людей. В данном случае минимум внимания: упаковать и отправить бандероли. Ее замечание о бумаге он оставил без внимания - ничего, бумага найдется.

- Хоть две, хоть пять - бумаги нет, - сказала приемщица.

- Послушайте, я вас очень прошу, - тихо сказал Симаков. - Я - больной человек, мне очень трудно нести эти книги назад.

Когда открытая улыбка не действовала, надо было найти другие веские аргументы, против которых трудно возразить. Болезнь была очень сильным аргументом, а говорил Симаков так убедительно, что и сам в этот момент верил, что он очень больной, очень несчастный человек.

Но приемщица не обратила на него никакого внимания. Она поднялась и ушла куда-то в глубь помещения - так, как будто перед ней никого и не было.

- Что такое? - повышая голос, возмутился Симаков и оглянулся. Но жаловаться было некому: спокойно, не поднимая головы, подшивала бумаги пожилая казашка, да еще такие же, как он, посетители - женщина с мальчиком - писали что-то посреди зала за столиком.

Симаков постучал костяшками пальцев о фанерный прилавок.

- Выйдет кто-нибудь? - спросил он строго, но ему никто не ответил.

- Что за хамство! - сказал он менее уверенно. Он не знал, что ему делать: уйти, или возмущаться, или требовать жалобную книгу? И он снова постучал теперь по стеклу.