Аким вошел в избу и спросил хромую:

-- Ты тут живешь?

-- Тут, а где же? -- сказала женщина. -- Садись ужинать со мной.

-- Наливай в чашку и ложку давай, -- согласился Аким.

Но женщина села обратно на лавку и составила свои костыли.

-- Сам себе налей, -- сказала она. -- В печке горшок с молочной лапшой стоит, лапша еще теплая... Ты видишь, я хромая. Бери мою чашку и ложку, я наелась. Хлеба себе отрежь, -- сеяного возьми, черный я весь поела.

Аким начал самостоятельно управляться по хозяйству, а женщина молча следила за мальчиком с тем опечаленным терпеливым смирением, которое походило на скромное, но нерушимое счастье.

-- Уж солнце-то давечь зашло, -- сказала хозяйка и спросила у Акима: -- А ты сам-то чей? Куда ты идешь в темное время такое?

-- На шахту иду, -- ответил Аким; он еще не думал, куда ему идти, но сейчас решил тронуться туда; у него дядя работал шахтером около Криндачевки, он письмо прислал оттуда, давно уже, и писал, что шахтеры живут сытно; отец Акима читал письмо вслух, по всем буквам.

-- Уморишься, -- произнесла хромая. -- И по тебе отец с матерью соскучатся.

-- Отец с матерью привыкнут, а потом забудут, -- говорил Аким, кормясь молочной лапшой из большой чашки. -- Я им заработки буду присылать, когда деньги скоплю.

-- А ты откуда родом-то? -- спрашивала женщина, и лицо ее воодушевилось интересом к посторонней жизни, забытым в болезни и одиночестве.

-- Я нездешний, -- рассказал Аким. -- Я сам с Меловатки.

-- С Меловатки? -- удивилась хромая женщина. -- Так от нас туда версты полторы будет ли, нет ли?.. Какой же ты нездешний?

-- Я недальний, -- соглашался Аким. -- А ты чем больна, ногами?