- Всю жизнь вы водили за нос литовский народ, - сказал он. - Теперь пришло время поработать.
Через два часа литовцы отобрали всех мужчин моложе сорока лет и увели. Остальных отпустили по домам.
- Вы обманули меня, - сказал Навузардан. - Это не кровь жертв.
- Мы обманули тебя, - признались жрецы. - Это кровь пророка.
"Возвратитесь к Нему, и Он вернётся", - говорил он; но его не слушали.
"Отвратитесь от путей ваших злых и мерзостных деяний ваших", - взывал он; и его убили.
- Такое злодейство требует отмщения, - усмехнулся Навузардан.
Привели и зарезали два миллиона мудрецов Израиля, но не успокоилась кровь.
Принесли и зарезали два миллиона грудных младенцев, но не успокоилась кровь.
Привели и зарезали два миллиона юношей и девушек, но не успокоилась кровь.
Тогда спросил Навузардан:
- Захария, Захария, ты хочешь, чтобы я убил всех?
Перестала кипеть кровь, ровной струёй хлынула она из храмовых плит. Ручейком зазвенела она, зажурчала, заструилась, ища проход между телами.
Через два дня увели оставшихся мужчин. Сказали - тоже на работу. Потом девушек и молодых женщин. Потом стариков, старух и детей. Уцелела только моя мать. Её спрятала Вирга, наложница офицера.
Сегодня в нашем местечке живут только литовцы.
Перед отьездом я предупредил Аушру: в Израиле есть всего две национальности - евреи и арабы. Она согласилась. Мы поселились в Реховоте, я быстро освоил язык, нашел работу. Уходил рано, возвращался поздно, измученный жарой. Аушра училась. Через год она прошла гиюр. Мы поставили хупу, и тут мою жену словно подменили. Ребеле, который обучал Аушру, предупреждал, что такое возможно. Я не верил. Как могут четыре деревянные палки и кусок бархата повлиять на наши отношения?
Вскоре выяснилось, что Аушра допустила Закон слишком близко к сердцу. Со своей немецкой педантичностью она принялась исполнять не только его букву, но и все знаки препинания. Наш дом наполнился бесконечными запретами и ограничениями. Мы стали ругаться из-за молочных и мясных чашек, курения в субботу, чистых и нечистых дней. Увы, человек не ценит того, что ему дано, воспринимая счастье только как переход от одного состояния к другому.