- Верю...

- Чего ж испугался?

- Не знаю...

- И сейчас боишься? Неужели боишься?

- Не боюсь... - всхлипнул Чернышев.

Зинаида Михайловна зашептала ему на ухо:

- Ну, честное партийное, никому не скажу! Честное партийное! Ты знаешь, что это такое - честное партийное!

- Ну... знаю...

- Ты мне веришь? А? Говори. Веришь? Я же для тебя стараюсь, глупый. Потом спасибо скажешь. Веришь, говори?

- Ну... верю...

- Не - ну, верю! А - верю, Зинаида Михайловна.

- Верю, Зинаида Михайловна.

- Не будешь реветь больше?

- Не буду.

- Обещаешь?

- Обещаю.

- Дай честное пионерское, что не будешь реветь и никому не скажешь!

- Честное пионерское.

- Что, честное пионерское?

- Не буду реветь и никому не скажу...

- Ну вот. Ты наверное думал, что я смеюсь над тобой... думал, говори? Думал? Ведь думал, оболтус, а? - тихо засмеялась она, качнув его за плечи.

- Немного... - пробормотал Чернышев и улыбнулся.

- Глупый ты, Чернышев. Тебе что, действительно ни одна девочка это место не показывала?

- Неа... ни одна...

- И ты не попросил ни разу по-хорошему? Посмотреть?

- Неа...

- А хотел бы посмотреть? Честно скажи - хотел бы?

Чернышев пожал плечами:

- Не знаю...

- Не ври! Мы же на чистоту говорим! Хотел бы? По-пионерски! Честно! Хотел бы?!

- Ну... хотел...

Она медленно приподняла юбку, развела пухлые ноги:

- Тогда смотри... смотри, не отворачивайся...

Чернышев посмотрел исподлобья.

Она поправила сползшие на сапоги колготки и трусы, шире развела колени:

- Смотри. Наклонись поближе и смотри...

Шмыгнув носом, Чернышев наклонился.

- Ну, видишь?

- Вижу...

- А что же сначала испугался? А?