- Спокойнее ему так, стало быть... - словно отзываясь на мысли Геннадия, произнес полушепотом Константин.

Поздоровались тепло, Пемза даже прижался своей морщинистой, впалой щекой к подбородку Геннадия, помянул вскользь и елейно покойного папу: мол, похож ты на него, сыночек, как с одного дерева яблочко... Следом прибавил еще какую-то сентиментальную муру о быстротекущем времени, но, впрочем, быстро перешел к делу, избрав тон укоризненно-вкрадчивый:

- Эх, Гена, стар я уже с вами, с молодыми, соревноваться, но ведь и не за- тем поставлен, чтобы мускулатурой меряться или же бабками... Я человечек скромный, так меня учили. Пью водочку, мне ваши коньяки заморские - как волку монпансье; курю - сам видишь - "Беломор", а не всякие там "Марлибры" химические, да и одеколон у меня самый любимый "Тройной" - как был, так и есть...

Гена угрюмо кивнул, рассматривая скромный пиджачок вора в законе, надетый на поношенный, в катышках свалявшейся шерсти свитерок. К чему клонил ушлый бандит, было неясно.

- То есть в быту скромен, как раньше в характеристиках фрайеров малевали, - грустно продолжил собеседник. - Но я - это я, а время сейчас другое, и пацанов по своей мерке мне кроить глупо, другие потребности у вас. Да и чего ж им не быть? Пусть! - Он выдержал паузу, сокрушенно качая головой. Повторил: - Пусть, конечно... Тем более времечко сейчас золотое, демократия, мусора подвинуты, прилавки полны, были б только монеты... Так?

- Ну, ежу ясно, - буркнул Геннадий.

- Что там ежу ясно, для меня как раз дело темное, - сказал Пемза, - но вот то, что из-за монет все горести человеческие и раздоры проистекают, это факт жизненный и конкретный. А потому давай-ка мудро разберемся, как нам друг друга в доходах не обижать...