Видимо, только что купив в киоске газету, он расправлял ее на ходу, ветер ему мешал, но, не в силах оторваться от чтения, человек развернул-таки ее во всю ширину, так, что даже издали стало можно различить готический шрифт, которым набирается заголовок самой известной американской газеты. Он продолжал читать, теперь уже крепко удерживая газету против ветра, машинально опершись коленом о пластиковый стул у столика, даже забыв присесть; ей же вдруг подумалось - а ведь это, кажется, тот вчерашний американец, следом за которым довелось вчера вечером прошагать пару кварталов. Во всяком случае, те же пшеничные вихры, синие джинсы и клетчатая ковбойка; физиономия на сей раз была скрыта газетой, а сама поза, до того размашистая и непосредственная, в любом случае выдавала отнюдь не местного жителя, пускай, вроде бы, и их скованными никак не назовешь... Когда она проходила совсем близко, тот неожиданно посмотрел поверх газеты, и они совершенно случайно встретились глазами, и она тут же поспешно отвела свои в сторону и прошагала мимо, дальше, вниз, на набережную. Прошагала, естественно, не оглядываясь, хотя так и подмывало это сделать, ибо ну никак не могла сообразить, кого же ей так сильно напомнило лицо, которое она успела увидеть на какой-то миг - широколобое, почти круглое, но с крепко очерченным подбородком, с цепким, умным взглядом серых глаз, очень каким-то всепонимающим взглядом, но не печальным при этом, нет. Просто трезвым и спокойным...

И только пройдя довольно большое расстояние по совершенно пустынной, не считая чаек и скучающих киоскеров, набережной и уже поднимаясь вверх по широкой каменной лестнице, вспомнила - кого. Тоже бывшего соотечественника, только не невозвращенца, а эмигранта политического, в свое время высланного из страны с большим шумом, обросшего какими-то невероятными слухами, легендами и даже анекдотами; молодого ученого, чья фамилия с одинаковым успехом может считаться и еврейской, и вполне славянской.