- Как же! очень буду слушать, что Москва [Во многих армейских полках офицеры полупрезрительно, полуласкательно называют солдата Москва или еще присяга. (Прим. Л. Н. Толстого.)] болтает! - пробормотал поручик, ощущая какую-то тяжесть апатии на сердце и туманность мыслей, оставленных в нем видом транспорта раненых и словами солдата, значение которых невольно усиливалось и подтверждалось звуками бомбардированья. - Смешная эта Москва... Пошел, Николаев, трогай же... Что ты заснул! - прибавил он несколько ворчливо на денщика, поправляя полы шинели.

Вожжи задергались, Николаев зачмокал, и повозочка покатилась рысью.

- Только покормим минутку и сейчас, нынче же, дальше,- сказал офицер.

2

Уже въезжая в улицу разваленных остатков каменных стен татарских домов Дуванкoй, поручик Козельцов снова был задержан транспортом бомб и ядер, шедшим в Севастополь и столпившимся на дороге.

Два пехотных солдата сидели в самой пыли на камнях разваленного забора, около дороги, и ели арбуз с хлебом.

- Далече идете, землячок? - сказал один из них, пережевывая хлеб, солдату, который с небольшим мешком за плечами остановился около них.

- В роту идем из губерни,- отвечал солдат, глядя в сторону от арбуза и поправляя мешок за спиной. - Мы вот почитай что третью неделю при сене ротном находились, а теперь, вишь, потребовали всех; да неизвестно, в каком месте полк находится в теперешнее время. Сказывали, что на Корабельную заступили наши в прошлой неделе. Вы не слыхали, господа?

- В городу, брат, стоит, в городу,- проговорил другой, старый фурштатский солдат, копавший с наслаждением складным ножом в неспелом, белёсом арбузе. Мы вот только с полдён от 1000 теле идем. Такая страсть, братец ты мой, что и не ходи лучше, а здесь упади где-нибудь, в сене, денек-другой пролежи дело-то лучше будет.

- А что так, господа?

- Рази не слышишь, нынче кругом палит, аж и места целого нет.