Проснулись от жужжания мух. Жмурясь в слепящем утреннем свете, ходили нагишом по нищенской, с голыми стенами, комнате, умывались, чистили зубы над мятым цинковым помойным ведром и говорили о... любви. Он сказал:

- Я хотел бы, чтобы он тоже обожал целовать в ложбинку над поясницей...

- Не все от этого балдеют.

- Ну почему? И еще я хотел бы... - он прошептал ей что-то в самое ухо, оба прыснули.

Потом она сказала:

- А я не про это думаю. Лишь бы у него все было настоящее, незамаранное.

Она среднего роста, ладная, с красивой чистой кожей, стриженая. Он не выше ее, сухого сложения, но мускулистый. Ей двадцать шесть, ему тридцать. Оба русоволосые, с прямодушными лицами, сейчас немного рассеянными, тягостно-сладкими. С подкупающей прелестной непринужденностью она начала было надевать трусы - он задержал ее руку, встал вплоть, обхватил ее голое тело и прижал к своему.

- При нем уже не сможем так вольготно... как же мы будем?

- Втихую!

Она ощутила бедром и шепнула:

- Ну нет! Уже день... - Тем не менее глубь ее зрачков поразил встречный огонек. Смущенность ресниц перешла в улыбку стиснутого рта, и произошла сдача, прорвавшись коротеньким вздрогнувшим смешком: - Ходчей! - Двоих затопил разгул безбрежного простора, хотя они были в четырех стенах.

Они едва успели отереть пот смоченными в воде полотенцами, как со двора донеслись шаги, голоса.

- Это к нам! - мужчина бегом принес ей сарафан, поспешно натянул брюки.

В дверь постучали.

...Компания в комнате переговаривается приглушенными голосами, часто переходят и вовсе на шепот. Речь о чем-то незаконном, о крупной взятке; готовится какой-то рискованный обман государства. Молодой мужчина с черной короткой ухоженной бородкой, его называют Евсеем, произносит: