— Не хотел идти! Я притащила силком! — весело крикнула Лелечка и быстро наклонившись к уху сестры, зашептала с деловым видом: — Пять рублей дали! Понимаешь? Торговалась я… как извозчик!

— Милая ты! — произнесла Валентина, улыбнувшись одними своими зелеными глазами, и подвинула свой стул, чтобы дать около себя место Кодынцеву.

— Не взыщи, брат, что в паровую ванну попал, — со смехом произнес Павел Денисович, дружески хлопнув по плечу Кодынцева. — Это, брат, у нас случается.

— Мама, а все-таки не мешает дверь прикрывать, — вмешался Граня с легкой гримаской, — а то весь кухней пропахнешь… Даже и в гимназии заметили. Василий Никандрович за уроком и то сказал: «Кто это у вас, братцы, луком душится?» Срам. И все на меня посмотрели… как по команде. Чуть не сгорел, ей-Богу!

— Так уж вот сразу и на тебя, — недовольно заметила Лоранская. — Воображение это одно!

— Постойте, мама, — примиряюще заметила Валентина, — правда, неловко, если кухней пахнет… Слушай, Граня, ты у меня духов возьми завтра, как пойдешь. Знаешь, Володины духи, которые он мне на рожденье подарил… Только не все, слышишь… А то ты весь обольешься. Знаю я тебя, пусти козла в огород! — и она улыбнулась, показав частые крупные зубы, сверкающие белизной.

После обеда Валентина отказалась от обычного чая и, сказав всем одно общее «до свиданья», вышла из дома.

III

Валентина шла не торопясь, точно на прогулке, по левой стороне Большого проспекта. Ей не к чему было спешить. Старик Вакулин, у которого она состояла в качестве лектрисы, ждал ее ежедневно к шести часам, а теперь было только половина шестого. Жил Вакулин недалеко, в семнадцатой линии, и Валентина успевала в каких-нибудь двадцать минут попасть к нему из своей Гавани.

Ровно без десяти шесть девушка звонила у большого одноэтажного дома-особняка, окрашенного в мрачную коричневую краску.