Я знаю, я странная, я «не будничная», говорил про меня покойный папа, — уже в детстве я была не будничною, Володя. Меня пленяют блеск, шум, слава или богатство, огромное богатство… Мне хочется видеть все, узнать все! Постичь всю роскошь! Меня это манит, как огонь — мотылька. И какое счастье, что этого нет, что нет у меня этой роскоши. Я не была бы тогда такою, как теперь. Я гордая была бы, пожалуй, как Вакулин. Ведь, я очень, очень тщеславная и люблю, когда мною любуются, меня хвалят… Знаешь, — продолжала она после минутного молчание, — что я сделала особенного, что отказалась сегодня от места? А меня это так взвинтило, точно я невесть что натворила. И мне петь, веселиться хочется, прыгать, скакать! Да, да, вашей спокойной, рассудительной Валентине, какою вы все меня считаете, тоже хочется скакать и прыгать. Звуков хочу, веселья, шума, петь, кричать, декламировать…

— Ну и отлично, за чем же дело стало? — подхватил последнее ее слово подвернувшийся Павлук. — Валяй себе… Эй, вы, команда! — прикрикнул он на не в меру расходившуюся молодежь. — Тише вы! Валентина нам сейчас изобразит нечто.

— Валечка! Валентина Денисовна! Валентина, милая! — послышалось со всех сторон и Лелечка, бросив пианино, кинулась на шею сестры.

Валентина вышла на середину комнаты и, скрестив руки и обернувшись к старшему брату, спросила:

— Павлук, как ты думаешь, что мне прочесть?

— «Дары Терека» валяй! «Дары Терека»! Это у тебя так выходит, что хоть мозги в потолок!

— Или «Старую цыганку» Апухтина, — попросила Лелечка.

— Лелечка, — с упреком произнес лохматый медик Декунин, знавший барышень Лоранских еще с детства. — Ну, зачем она вам? Вы сами — воплощение молодости, и вдруг «Старая цыганка»! И потом, неужели же вы Апухтина Лермонтову предпочитаете? А?

Лелечка сконфузилась, залепетала что-то, оправдываясь, но на нее яростно зашикали со всех сторон, потому что Валентина уже начала: