Слушайте, вот будет здорово! Вы дьявола родите!

Соня. Перестань!

Александро. Я пошутила.

Соня. Он Наташу любит.

Александро. Она горбатая!

Соня. Она же его любила с короткой ногой и холмом на спине.. Вот и он...

Александро. У него горб живородящий был.

Пауза.

Хатдам. Что с миром будет? Куда идем?

Александро. А что? Хатдам. Все перевернулось. Уродливое стало прекрасным, красота - безобразной...

Соня. Прекрасное и безобразное всегда должно быть в равновесии.

Хатдам. Теперь время уродов. Они заполняют все. Их жалко. Мы привыкали к своему уродству всю жизнь, а у них все произошло в одночасье. В одночасье глаза бельмами заросли, лица в мгновение скособочились.

Соня. Может быть, это Бог?

Александро (живо). Что Бог?

Соня. Может быть, Бог карает?

Хатдам. Я в церкви никогда не был. (Встает, ставит чайник на угли.) Холодно, по-моему. Или кажется... Александро. Кажется... Слышите?

Соня. Что?

Александро. Не слышите? Платье трещит по швам.

Хатдам (садясь). Я говорил, объелась.

Александро. Нет. Это живот растет. Как тесто на дрожжах.

Во, слышите? Тряск... Тряск... Рожу Бога - всех покарает. Ух!

Соня. Нет, это невозможно! Перестанешь ты наконец чушь молоть!

Александро. Ты, Хатдам, теперь должен не о Наташе думать, а о мире. Мир сошел с рельс и стал нетрудоспособен. Нормальных мужчин мало осталось. Думай о страждущих и больных. И сдери ты в конце концов эти картинки с печи! Они теперь неактуальны!

Пауза.

Хатдам встает, направляется к печи, срывает картинку с изображением Эсмеральды и Квазимодо. Неожиданно начинает раскачиваться, из горла его вырываются хрипы. Он падает на живот, бьется в судорогах. Александро подходит к Хатдаму, засовывает руку в опавший горб, шарит...

Соня. Ну что?

Александро. Кажется, ничего...

Соня. Не ври!