- Ты свое мнение хочешь сказать? - Эге. - Ну, говори, старик, говори. - Да зволтеся, будьте ласковы, ваше грапское благородые - заводит тихонько старик. - Вы от здается зволыли як бы моркотнуть, где сами плужками орут? - У немцев, любезный, у немцев этими плужками пашут. (Почему администратор махнул именно на немцев, это так и осталось его тайной; но, может быть, он имел резон, потому что о других иностранцах мужики, пожалуй, и не слыхали.) - То то же у тих немцев, що у нас в Одессе хлиб купуют? - Ну вот, вот, вот, у них, у них, у этих самых немцев, что у вас в Одессе хлеб покупают. - То добрэ, але скажите ж, добродию, як мы зачнем по вашему указу сими плужками орать, то где же вы тоди нам будете хлиб куповать? - Я! я! я вам буду хлеб покупать? - Да а вже не знаемо - кто, але звисно, начальство повинно буде покупать. Администратор велел поставить пока плужок Смайля в пожарный сарай в волости. " Да так его куры там и засрамотили", - рассказывают мужики, знающие эту историю по всему малорусскому краю. Администратор побоялся, что запрещение малороссийского плуга ему "дорого обойдется". Летопись всех этих чудес и чудачеств велика безмерно, и конец ее, предреченный Федором Лукичем Морошкиным в "запрещении запрещений", едва лишь намечается на отдаленном горизонте, да и то, Бог весть, во что это все оборотится: в голубя ли с масличной ветвью, или в кричащего ворона? Между тем газеты последних дней и журналы, на сих днях вышедшие, и кое-какие собственные наши корреспонденции дают новые материалы для рассказов о запрещениях, и в тех материалах замечательнее всего то, что наши "новые люди", как оказывается, в сочинении запрещений ничем не уступают опороченному в своем поведении "старому поколению". Напротив, новые, как явствует, еще дошлее, еще искуснее "запрещать", "строго запрещать" и "строжайше запрещать", и за то по усердию их в их ревности и чудодейственная сила их запрещений гораздо несноснее и гаже, несмотря на то, что это молодая сила.