Торский смотрит на садовника и бурчит:

- Днем вам дали сорок человек, днем мы решили все кончить, а ночь оставили для себя. А теперь вы опять просите. Это же ночь, поймите, это наше время!

- Товарищи, так и розы ваши и гвоздики ваши... Я же не успею...

- Сколько вам?

- Десять человек.

- Три. Похожай, дашь из твоей бригады троих?

- Виктор... Да откуда же я возьму? У меня театр!

- У тебя все комсомольцы. Управишься. Давай.

- Ну, есть, - недовольно тянет Похожай и вытаскивает из кармана блокнот, чтобы выбрать для садовника самый слабый рабочий комплект. Садовник все же облизывается от удовольствия. Торский напоминает ему:

- Только с восьми! Алексей Степанович сказал: до восьми - полный отдых.

Дирижер оркестра, толстый, краснолицый Лошаков, прослушал этот драматический отрывок и исчез потихоньку. Через пять минут откуда-то донесся слабый сигнал. Заведующий колонией Захаров, подняв голову от бумаг, спросил удивленно:

- Почему сигнал?

Дежурный бригадир маленький Руднев сорвался со стула:

- Да кто же это играет?.. Сигналка - вон лежит! На маленьком столике лежала длинная труба с белой лентой. Никто в колонии не имел права давать сигнал, кроме дежурного трубача по приказу дежурного бригадира.

- Это они сами... сами играют... Нахально играют "сбор оркестра"!

Руднев смеется и вопросительно смотрит на Захарова:

- Разогнать?

- Жаль... Знаешь что... пусть они... поиграют, ведь у них завтра концерт.

***

Захаров вышел в коридор. У окна стоял главный инженер Василевский, сухой, строгий, прямой, как всегда. Еще осенью он не верил ни в колонию, ни в колонистов... По коридору пробегали озабоченные малыши: они спешили закончить личные дела к восьми часам. Увидев Захарова, Василевский отошел от окна:

- Пойдемте послушаем музыкантов, они разучивают прекрасную вещь, я уже два раза слушал: симфонию Шуберта.