Оглядевшись зачем-то по сторонам, доктор Шеберстов отпер входную дверь и жестом приказал Леше идти вперед. Леонтьев включил свет в прихожей и кухне.

- А чего она хотела? - крикнул он из комнаты. - Чего ищем-то?

Шеберстов не ответил. Он развернул сложенную вчетверо бумажку, которую ему дала вместе с ключом Катерина Ивановна, и лицо его побагровело и набрякло. В сердцах швырнув бумажку на кухонный стол, он пригнулся, чтоб не стукнуться головой о притолоку, и с шумным сопением остановился за спиною Леонтьева. Участковый задумчиво разглядывал обстановку второй старухиной комнаты. Неяркая лампочка без абажура освещала громадную груду бумаги, занимавшую едва ли не все свободное пространство.

- Она романы, что ли, сочиняла? - недовольно пробурчал Леонтьев. - Глянь-ка... - Он поднял с пола листок бумаги. - Я вас любил: любовь еще, быть может... - Недоуменно посмотрел на доктора: И чего это, а?

Шеберстов переложил палку в другую руку и решительно отодвинул Лешу в сторону. Отдуваясь, втиснулся в узкую щель, где стоял стул с гнутой спинкой, и сел. Выдернул из бумажного вороха пачку листков и принялся читать.

- Да что же это такое? - повторил Леша, растерянно глядя на исписанный старухиными каракулями листок. - Неужели она...

Шеберстов сердито посмотрел на него снизу вверх:

- А ты думал, что душу черт выдумал?

До самого утра они разбирали бумаги, которые Синдбад Мореход просила уничтожить и почти пятьдесят лет таила от чужих глаз. Каждый день, начиная с 11 ноября 1945 года, она переписывала от руки одно и то же стихотворение Пушкина - Я вас любил.... Сохранилось восемнадцать тысяч двести пятьдесят два листа бумаги разного формата, на каждом - восемь бессмертных строк, не утративших красоты даже без знаков препинания - ни одного из тринадцати старуха ни разу не употребила. Она писала, видимо, по памяти и делала ошибки: например, слово может непременно с мягким знаком в конце. Слово же Бог - вопреки тогдашней советской орфографии - всегда с большой буквы.