Колокол звонил в шесть пополудни, светло было, Алексея Петровича убивали среди бела дня. Ну да, в потемках застенка, огонь, железо, камень все так, но и огромное небо,- когда погибают, небо не бывает с овчинку. И огромные кучевые облака,- когда казнят, они всегда огромны. Царевич превращался в запах, как вода в пар, и этот запах был запахом паленой плоти. И все же с последней тоской царевич увидел просторное, блеклое небо, где ласточки, ласточки, ласточки.

Звон курантов, медленно растекаясь, выстлал небо медной фольгой, Милий Алексеевич припозднился давеча в гостинице у лагерного приятеля-москвича, небо было близко и близок звон курантов, но словно бы отдельный, не городской, и думалось о том же, о чем думалось однажды в бараке усиленного режима: гибель идей предпочтительнее гибели людей.

А нынче регистратор Башуцкий, поджидая Пушкина, раскладывал на столе бумаги, "преданные вечному забвению", смурым пятном означался гарнизонный журнал поденных записей.

"Ца-це" цвикнули напольные часы, насморочным носом шмыгнул архивариус, Милий Алексеевич, подняв глаза, словно бы впервые взглянул на предка: точь-в-точь Езерский - длинный, худой, рябоватый. И в том же чине четырнадцатый класс, коллежский регистратор. Боже ты мой, бормотал Милий Алексеевич, башуцкие, езерские... "При императоре Петре один из них был четвертован, за связь с царевичем..." Четвертуют "за связь", расстреливают "за связь", ссылают "за связь", и нет распада связи времен. Да, но Пушкин оставил четвертованного езерского в черновиках. Не за родственника по крови грозил его Евгений - "Ужо тебе!" - нет, за гибель Любви, то есть Свободы.

Гневный, по-рачьи выпученный зрак, вращаясь востро, сверлил Милия Алексеевича. Два слова начертал Петр в последнем своем земном напряжении, два слова: "Отдайте всё..." Гадают доселе: кому и что? Молчать! Вам объявлено - всё. И добавлено: все.

Молотом о наковальню ударили копыта Коня: "Отдайте всё!" Резким выхлопом вторил Броневик: "Отдайте все!"