Как и весь советский народ, Милий Алексеевич прекрасно знал "силу слов". В лекции приват-доцента называлась она изветом. Слушая Тельберга, нельзя было не подивиться глубинности корней. Удивившись, нельзя было не признать эпигонством достижения современной Милию Алексеевичу администрации. Возродила традицию, что похвально, но все же эпигонство.

- Извещения о "государьских лиходеях" почиталось нравственным долгом,невозмутимо трактовал приват-доцент.- Постепенно политический извет обрел черты обязанности, подкрепленной угрозой: уклонившегося от доноса "казнити смертию безо всякия пощады". Эта обязанность, эта угроза рушила скрепы родственные, семейные, супружеские. Если жены и дети - цитирую - "тех изменников про тое измену ведали, и их по тому же казнити смертию". Но это не все. Цитирую: "А буде кто изменит, а после его в московском государстве останутся отец или мати, или братья родные и неродные, или дядья или иной кто в роду, да буде допряма сыщется, что они про измену ведали, и их казнити смертию"...

Пахнуло вонючим и тухлым: в пересылке, что "в городе Горьком, где ясные зорьки", дети "государьских лиходеев" запалили тюфяки и одежу и вот задыхались в самосожжении вонючем и тухлом. А краем глаза видел Милий Алексеевич костер, вокруг костра сидели пионеры, слушали про Павлика Морозова. Славь беднягу иль ославь беднягу, но бери в расчет исконную обязанность доносить.

Тельберг помедлил, призывая Башуцкого сосредоточиться. Продолжил:

- Главные черты тогдашнего политического розыска: тайна и срочность. "Ночным временем, чтобы никому не было ведомо". Все вершилось спешно. Тотчас пускали в ход пыточные средства, тотчас гнали гонцов к государю. И вот еще что: всех сознавшихся пытали вторично, добиваясь оговора сообщников...

Ладони Башуцкого вспотели липким, гадким тогдашним потом.