Юлечка усаживала гостя за стол, наливала чай, придвигала хлеб, варенье.

Он ел весело, увлеченно, по-детски. Было удивительно наблюдать эту смесь горечи его от непонятости -- с радостью от колокольной победы.

Он вдруг остановил свой рассказ. Порывисто привстав, потрогал пальцем хрустальную сахарницу.

-- Уддивительно! -- вскричал он пораженно, как будто увидев друга, -тип-пичная сахарница в стиле до 112 бемолей! И он погладил ее, как гладят кота.

-- Да! -- спохватился Котик, извиняясь за то, что отвлекся, -- самое главное: я уж-же оттобрал один маленький колокол -- 1 пуд и 7 фунтов, это на весах, старых, -- вроде бы застеснялся он, -- а другой -- ну, этот побольше будет! -- Он рассмеялся -- еще не вешал его н-на весах, ну, думаю, пудов 5 будет... Вы не представляете себе, какой звук! Этто, как говорится, божественный! В груди -- холодок даже! Я -- даже боюсь... такой звук! Ну, а еще колокол -- уже неподъемный! Только несколько человек его смогут поднять! Ре-диез!

Он отрезал себе серого хлеба и намазал на него слой варенья. -- Какой хлеб вкусный! Он свежий, да? Свежий! Я, впрочем, не обедал сегодня, не было времени! Когда человек не ел долго -- так все ему вкусно кажется, да? Я -заметил...

Что-то сказала мать Юлечке, и та вышла. Но уже забыл Котик, что не обедал, плывя по волнам рассказа о наркомпросовских колоколах, и потому удивился вдруг, увидев тарелку супа в руках Юлечки. Она ставила ее на стол, придвигала, несла еще хлеба.

Котик возликовал, как дитя.

-- Этто очень хороший суп, я вижу! -- объявил он, должно быть, стыдясь, что он один из присутствующих будет есть такое! И, глубоко погрузив ложку в приправленное растительным маслом и луком кушанье, стал молча им наслаждаться.

Я рассматривала Котика со сложным чувством восхищения его талантом и жалости к его затрудненной речи.