А что значит — «средней руки»? Наверное, совсем никудышный…

Аза я Леми тоже старательно кланяются и смотрят в небо, секретничают с аллахом о своих девчоночьих делах.

Вот Леми подняла глаза, увидела Вику сквозь зеленую зававесь бугенвиллий. Улыбнулась и шепнула что-то Азе. Мать, хмурясь, окрикивает дочерей и, не глядя на Вику, закрывает жалюзи.

Вика отворачивается. Действительно, нехорошо подглядывать. Она смотрит направо. Там посольство Таиланда. Во дворце слуги моют посольские машины с пестрыми флажками, на крыльях.

В посольстве неинтересно, там вся жизнь идет за высоким забором-решеткой, за тяжелыми опущенными портьерами. У ворот, заложив руки за спину, скучает арабский полицейский в белом пробковом шлеме.

Из-за посольства выплывает огромный «кадиллак». Растянулся почти на пол-улицы. В широкой зеркальной крыше автомобиля отражаются дома: Азы и Леми и русская колония, узкая полоска неба и солнце.

Неужели одно и то же солнце светит над всем миром? И над Марфином — такое близкое, чистое, красное, на которое можно смотреть по утрам не щурясь. И над Каиром — бледное, будто выгоревшее наполовину, уставшее раскалять камни города, вы-жигать пустыню. Совсем разные солнца.

— Алла-алла-алла! — кричит магнитофонный муэдзин с минарета.

Умм! Умм! Умм! — гремит электронный звонарь в невидимой, церкви.

— Фрауля! Фрауля! — поет торговец клубникой.

Он несет большую плетеную корзину на голове, сверху его не видно, только корзина с розовой клубникой плывет по улице.

Фыркают моторы в посольском дворе.

Муэдзин зовет на утреннюю молитву — значит, шесть часов утра. Каир уже на ногах. Спешат в магазины слуги и те, у кого, нет денег на слуг. Открываются офисы, кинотеатры и музеи — надо успеть сделать ровно половину дел до полудня, до того, как солнце зальет улицы раскаленным маревом, загонит все живое в тень. Тогда вымрут улицы египетской столицы. Люди попрячутся в прохладные холлы, в комнаты, в каморки, под разноцветные зонтики чайных и кофеен и будут пережидать жару;