Ох, как не любит мама слуг! Утром появляются, неслышные, как тени, поклонятся от дверей: «Сайда, мадам, сайда, мистер, сайда, мадемуазель», — и за работу.

Мухаммед — старик, короткие седые волосы прячет под белой чалмой. Мухаммед — нубиец, очень смуглый, темнее египтян. Лицо его перекошено полиомиелитом; по щекам — морщины и шрамы. Из-под серой длинной рубахи — галабии торчат тонкие ноги с широкими, растоптанными ступнями.

Закирия — молодой египтянин, высокий и молчаливый. Пока Мухаммед будет кланяться, он уже полдела сделает, и все молча. Очень худой Закирия, ничего не ест, собирает деньги, чтобы учиться в университете…

Мама даже растерялась поначалу. Возьмет в руки тряпку, а пол уже вымыт. Отправится на кухню — посуда блестит, уложена на полках. И ковры выбиты, и пыль стерта.

До русских специалистов в этом особняке жили англичане. Слуги за нами и постель убирали, и детей одевали, и дамам платья застегивали: слуг нечего стесняться, слуга — он как бы и не человек.

А когда Мухаммед и Закирия пришли в первый раз: «Сайда» — и направились в Викину комнату, мама как закричит: «Мишлязем, нельзя, Мухаммед! Мишлязем, Закирия!» Мухаммед и Закирия тоже закричали что-то, заспорили, испугались, стали объяснять, что надо одевать мадемуазель и постель заправлять. По-русски они не понимают, а мама по-арабски ни слова, только твердит свое: «Мишлязем, нельзя!»

Слуги побежали жаловаться мистеру. Папа с трудом растолковал, что никто их выгонять не собирается, но мадемуазель будет одеваться всегда сама.

А потом маме и Вике строго сказал:

— Раз такое дело — надо вставать до прихода слуг. А если хоть раз увижу вас при них неодетыми и непричесанными, отправитесь домой без разговоров!