Тогда он молча снимал со стены и, в который раз, принимался разглядывать выцветшую от времени фотокарточку, где изображен был какой-то военный в полной форме и при усах. И еще там висело - но не девушка в венчике, не ангелок с пасхальным яйцом, а сам писатель Короленко, которого полюбил Матвей Никеич из-за его чудо-бороды.

- Выпиваешь? - улыбался Черимов и кивал на полку, где, подобно матери с младенцем, стояли винная бутыль и крохотный стакашек.

- На ночь растираюсь. От воды хрящики мои ноют:

- Это оттого, что спины чужие трешь, нагибаешься.

- Ты не кричи, а то прачкину девочку разбудишь. Тут у нас за перегородкой прачка живет.

- Почем берешь со спины? - вдумчиво осведомлялся племянник.

- Рупь. Приходи, с тебя половину по родству... - И вот грозился разбухлым пальцем: - Чего, чего мурчишь? Я дурю, да вон башка-то как смоль. А ты и учен, а эвон вкруг ушей-то ровно паутинкой оплело. - Так пренебрежительным спокойствием мстил он этому мальчишке за попытки сманить его на фабричку, откуда самого его уже увела судьба. - Ну, ты посиди тут, я тебя не гоню... - И начинал при госте шумно укладываться на ночь, а однажды, к пущей его досаде, даже и молитовку вслух почитал.

- Все озорничаешь, все путляешь... ось, гадюка! - оборонялся племянник, нехотя берясь за шапку. - Погоди, дохлестнет и до тебя.

А жизнь менялась; расплавленная, она текла, застывая в причудливые, неожиданные формы. Банька хирела, потому что соседние заводы, расширяясь за счет чужих владений, выдавливали ее из низинки могучими кирпичными плечьми. Матвей Никеич видел больше, чем мог понять, но явственно чуял за этим затишьем расхлестнувшуюся, почти бездонную пучину. Одного ему хотелось, чтоб уж скорей. Бывало, ночной и близкий, колотился в крышу дождь, чердак наполнялся вздохами и шорохами, и тогда, лежа на твердом своем одре, он раздумывал, как все это случится - в землетрясении, в потопе или же под видом пожара.