- А не страшно тебе было? - спросил у меня Антон. - Ты ж белогвардейцем был?
Даже спустя целую вечность, за которую российская телега сделалась космическим кораблем, он видел разницу между нами.
- Ни черта не страшно, - ответил я. - После чужбины я спокойно бы принял и пулю.
- Ну уж! - усмехнулся он. - Это сперва-то, после чужбины. А потом? Если бы взяли тебя по новой? Думал же об этом?
- Не помню.
- А я думал, что тебя загребут, - признался Антон. - Даже мыслишка была отказаться от тебя...
Он улыбался, здоровенный, загорелый мужик, а Веры уже не было с нами. Наверное, ему хотелось облегчить душу. Живая сестра мешала бы признаться, а мертвая будто и помогала.
Детское воспоминание: по ночному поселку идут две тысячи человек с горящими бензиновыми лампочками. Страшная и завораживающая картина. Забастовка. Неизвестность. И желание выбежать из дома к тем грозно текущим огням.
Уехал Антон, и вряд ли мы еще когда-нибудь встретимся. На прощание он посоветовал пригрозить моей дочери Ирине лишением наследства, если она забудет отца. Это в нем мой тесть отозвался. Чем я могу распоряжаться? Побрякушками моей жены? Ее шубой? Или дачным домиком? Я временный владелец всех этих вещей. Они ничтожны.
Я познакомил Любу с Авророй Алексеевной. Люба - статная, сильная, большегрудая. И Аврора Алексеевна восхищенно смотрит на нее.
Когда Виташа услышал имя: "тетя Аврора", он засмеялся и спросил:
- А где дядя крейсер?
Он бесхитростно повторил Любино выражение.
Дети разрешали Авроре Алексеевне бывать у нас, но приняли ее на своих условиях, как самую младшую в нашей семейной иерархии. Однажды мы с ней собрались вечером в кино, и Любе пришлось изменить свои планы и остаться дома с Виташей.