Притом же Кирилл за это время устроил, что у него и против дьякона с сторожем завелась "приказная ссора"; а те свидетели, на которых он, Кирилл, ссылался, "не сысканы". Да кроме того провинился перед ним Крутицкий архиерей Леонид в том, что когда Кирилл дважды подавал его преосвященству "спорную челобитную — принимал у него ту челобитную, но, прочтя, отдавал по-прежнему".
Все это злоухищренное кляузничество и крючкотворство, по которому тоскливо воздыхают пустомысленные невегласы нашей попятной дружины, было в духе того времени и характеризовало наше отвратительное судопроизводство до лучших дней Александра II. А заключалась вся такая каверза просительным воззванием к монарху, под титулом которого наглец писал всякую ложь и требовал к ней внимания "за государево имя". "Вели, государь, сиё моё челобитье в синоде принять и не вели, государь, в монастыре в монашеский чин меня безвинно постригать: а вели, государь, милостивый указ учинить и возвратить меня по указу по-прежнему в Москву".
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Кажется, можно быть уверенным, что человек самый неопытный в делах и легковерный не мог бы посмотреть на эту челобитную иначе, как на пустой изворот человека, несомненно виновного и притом отвратительного кляузника, который со всеми для него неудобными свидетелями затевает повсюду "приказные ссоры", а шлётся в своё оправдание на таких людей, которых сам выставил, наверно вперёд зная, что их отыскать нельзя. Да и для чего их разыскивать? Главные проступки Кирилла совершены в алтаре, где он "садился на дьякона" и нехорошо поступил с полою сторожева кафтана; но ведь там, в алтаре, никаких свидетелей этих происшествий не было, следовательно, чего их и искать?
Преосвященный же Леонид, вероятно, сарский и подонский, прибывший в Москву "на обещание" (+ там же, 1743 г.), конечно, не должен бы возвращать подсудимому его "спорных челобитен", дабы не отнимать у него всех средств к оправданию, но тогда у наших архиереев такое самочинство было в ходу, да иными невегласами и о сю пору иногда похваляется, как нечто отеческое.