Обиженный канцелярист Перфилий, видя, что попа приходом не изнять, взялся за него на другой манер: он на народ, т. е. на приходских людей, не стал располагаться, а списал всё, что мы теперь передали, и отрепортовал московской духовной дикастерии под видом опасливости, "чтобы ему, Перфилию, за необъявление оного мятежа и бесчиния чего не причлось".

Перфилий будто и не хотел бы доносить, но боязнь его к тому понудила. А чтобы зачинаемое против отца Кирилла дело было на суде лепко и крепко, канцелярист Перфилий прописал и не малый облак свидетелей. "Видели, говорит, и слышали весь оный мятеж священник Гавриил Григорьев, дьякон Пётр Степанов, жилец его Шелковник, пономарь Фёдоров, сторож Михаил Иванов, да купецких людей по именам 11 человек, да подьячий 1, да других довольное число".

То есть, значит, выставил во свидетели полну церковь людей, с попом, дьяконом и дьяками.

В дикастерии поставленное таким образом дело уже не могло остаться без последствий и получило законный ход по судебным обычаям тогдашнего времени, от которых, впрочем, по духовной юрисдикции, существенно не разнятся ещё и нынешние.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Призвали попа Кириллу Фёдорова в дикастерию, — только не скоро. Девятого июля он делал «мятеж», 12-го, того же июля, Перфилий уже очистил себя, "дабы чего не прилучилось", и подал донос, а попа позвали к допросу только 21-го декабря 1727 года, т. е. перед самыми Рождественскими праздниками.

Поп Кирилл стал на допрос во всей неодоленной силе и типической красоте русского ответчика XVIII века. Что касается до дела и до обвинения, на него принесённого, — того-де не было и он, поп, про то знать не знает и ведать не ведает; а что касается до свидетелей, то со всеми теми из них, кои ему "не гожи", он, Кирилл, озаботился завести "приказную ссору", — значит, сделал показания их пристрастными и лишёнными достоверности.