Но Байрон даже не посмотрел в окно. Он только положил руку на плечо Гамбы.

- Чепуха, - сказал он, - сегодня я получил два с половиной миллиона. Это бывает не каждый день. Едем!

III

В трех милях от города их застал дождь. Свежий морской ветер рвал шляпы и бил по глазам ошалевших лошадей. У оливковой рощи вдруг сильно запахло морем. Волны, прежде грузные и тяжелые, теперь легко прядали на острые камни и рассыпались в желтую пену. Две большие белые птицы, почти не махая крыльями, косо пронеслись мимо них. "Гроза, - подумал Гамба, - и надо ж было ехать." "Альбатросы, - подумал Байрон, - как они низко летят над морем."

Дождь, мелкий, но хлесткий, бил его по одежде, и почва под ногами коней расползалась бурой, жирной грязью.

- Вот, - сказал Гамба, - я говорил.

Байрон скакал с ним рядом молча, вглядываясь в серую дымку дождя. Его мокрое лицо пахло морем и было серьезно.

- Пожалуй, умнее всего, - сказал Гамба, задыхаясь от дождя и ветра, было вернуться.

- Ну что же, - сказал Байрон, не поворачивая головы, - вернемся.

IV

Через пять минут они подъехали к рыбацкой хижине, где их обыкновенно ждала лодка. Попав на кремнистую тропинку, кони опустили уши и пошли широким неторопким шагом. Тут Байрон, молчавший почти всю дорогу, вдруг оживился. Он легко соскочил с коня и, почти не хромая, хотя и эта дорога была сильно размыта, побежал вниз по тропинке.

Гамба следил за ним с неудовольствием. Бодрый вид Байрона почему-то ему очень не нравился.

- Вам надо обязательно переменить одежду, - сказал он хмуро. - Вы простудитесь. Байрон посмотрел на него с улыбкой.

- Вам нет оснований опасаться за мою жизнь, - сказал он любезно, несчастен для меня только один день в неделе - воскресенье. Сейчас же, если не ошибаюсь, - понедельник. Зато год, в который мы живем, для меня очень несчастлив! 22 января 1824 года мне исполнилось тридцать шесть. А этот возраст для меня роковой, я должен умереть.