Наш пассажир лежал ничком в задке брички, между тюками, поджав под себя больную ногу. Из растревоженной раны сквозь перевязку сочилась мутная кровь и по жесткой подстилке скатывалась на пыльную дорогу.

-- Тебе больно? Перевязку не делаешь, запах-то какой тяжелый. Подложи вот... -- сказал я, доставая брезент.

Беспризорник вырвал его из моих рук и выбросил на дорогу. Беюкши остановил лошадей.

-- Чего норовишь? Приедем в поселок, там живо усмирят. Мошенник! -злился он.

Я поднял брезент, и мы поехали дальше. Беспризорник продолжал лежать на спине, подставив горячему солнцу открытую голову. Трудно было догадаться, от каких мыслей у него временами сдвигались брови и пальцы сжимались в кулаки. Он тяжело дышал, глотая открытым ртом сухой и пыльный воздух. "А ведь в нем бьется человеческое сердце, молодое, сильное", -- подумал я, и мне вдруг стало больно за него. Почему этот юноша отшатнулся от большой, настоящей жизни, связался с финкой, откуда у него столько ненависти к людям?

-- Тебя как звать?

-- Всяко, -- ответил он нехотя, -- кто сволочью, а другие к этому имени еще и пинка прибавляют.

-- А мать как называла?

-- Матери не помню.

-- Под какой кличкой живешь?

Он не ответил.

В полдень мы подъехали к селению Барда. Беспризорник вдруг заволновался и стал прятаться за тюки. В сельсовете никого не оказалось -- был выходной лень.

-- Слезай, да больше не попадайся! -- скомандовал Беюкши.

-- Дяденька, что хотите делайте со мной, только не оставляйте тут! -взмолился беспризорник.

-- Наверное, кого-нибудь ограбил? -- спросил я.

Он утвердительно кивнул головой. Что-то подкупающее было в этом юношеском признании. Мне захотелось приласкать юношу, снять с него лохмотья, смыть грязь, а может быть, вырвать его из преступного мира Но эти мысли тут же показались наивными. Легко сказать, перевоспитать человека! Одного желания слишком мало для этого. И все же, сам не знаю почему, я предложил Беюкши ехать дальше.