Поставив декорации восьмой картины, рабочие разбежались за кулисы.
- Подол я вам подшила, Федор Петрович, - прошептала Анфиса, - не беспокойтесь.
Он не заметил, что она стояла позади него на коленях.
- Я пуговицу потерял, Анфиса, - сказал он ей, ткнув себя пальцем в грудь.
- У вас выход, - испугалась костюмерша. - Где же такую сейчас взять? Давайте я пока вам это место через край пришью, чтобы держалось, а после уж переделаю.
Кивнув, он смотрел на желтые и красные софиты, которые зажигались парами, подсвечивая своды царских хором. Анфиса склонила голову ему на грудь и зубами перекусила нитку.
- С Богом! - она оглянулась, не смотрит ли кто, и поспешно его перекрестила.
Вялость прошла, но не хватало воздуха. К горлу подступил комок страха. Страх просунул костлявые пальцы под ребра и больно сдавил сердце.
- Что-то света много, - сказал Коромыслов. - Слепит!
- Не может того быть, Федор Петрович. Это уж, как всегда. Софиты двадцать лет не меняли.
Он отпустил кулису и прошел на сцену, усевшись в резное царское кресло. Его одежды, хотя и на марле, и мех не соболий - синтетика, мешали дышать.
- Занавес! - донеслась до него из репродуктора команда Фалькевича, и сразу загудел мотор.
Из зала хлынула волна воздуха с запахом человеческого пота и духов. Боль исчезла, а может, он забыл про нее. И вдруг снова сжало. Царь Федор обтер пот с лица, как того требовала роль, и погрузился в государственные бумаги. Ирина положила ему на плечо руку: "Ты отдохнул бы, Федор..."