Конечно, если и взглянешь иной раз, то только так, ради любопытства. Все-таки занятный народ, эти люди. Простой процесс размножения они превратили черт знает во что. Впрочем, к моему удивлению, когда я попробовал кое-что из увиденного в стае показать, так вороны чуть с ума не посходили, а от предложений дружить со мной отбою не стало. Но больше всего меня удивляло не это, а то что остаток ночи они проводили в бесконечных разговорах, по-видимому о чем-то важном, если их предпочитали даже сну.

Между тем с некоторого времени я стал замечать, что наблюдения за милой семейкой веду далеко не один. Как-то перелетев с ветки на ветку, я случайно заглянул в соседнее окно. Там лысый гражданин, выставив на обозрение всему миру свой зад, прилепился к замочной скважине двери, что вела в соседнее гнездо. Под утро лысина садилась за письменный стол, доставала белый лист бумаги и с помощью обгрызаной палочки изрисовывала его закорючками. Я замечал и раньше за людьми эту странную любовь к корябанью черным по белому, но тогда смысл некрасивых каракуль показался мне почему-то особенно отвратительным и зловещим.

Несколько дней спустя я опять прилетел к знакомым окнам. Когда они окончательно угомонились, и я уже совсем было собрался и сам клюв уронить, как здесь произошло следующее событие. К дому под'ехали две черные машины, похожие на гиганских жуков, из которых повыпрыгивали ловкие мужчины в военной форме. Минуту спустя, впущенные лысым соседом, они уже нагло барабанили в дверь разбуженной семьи.

Ну, подумал я, сейчас он им покажет. Ведь меня самого дохлыми крысами не корми, дай только толпу хамов, покусившихся на мое гнездо, разогнать. Помню, прошлой весной пока я за ветками для стоительства летал, несколько залетных фраеров попробовали к моей дуре пристать, так до сих пор на заднице перья отращивают.

Нет, смотрю, он и не думает клеваться. Покорно одевается, обнимает ее, целует своего птенца и, сопровождаемый обнаглевшими чужаками, покидает гнездо.