и она неслась к окну, перегнувшись через подоконник, долго пила настоянный на весенней листве воздух. А потом, стиснув зубы, обращалась к своим обязанностям. Обязанности были несложны. Верховная чаще спала, и тогда достаточно было сидеть подле нее, иногда подать воды, взбить подушку, и Лоиль склонялась, тщательно пряча брезгливость. Когда же речь заходила о делах, девушке приказывали уйти.

Брезгливость можно было и не прятать: верховная была слепа. Хотя иногда Лоили казалось, что та видит тех, кого любит. И поворачивает взгляд на огонь свечи. Но потом заглядывала в ее длинные глаза с неестественно расширенными зрачками в яшмовых овалах радужки и понимала. что заблуждается. Ей делалось страшно. Лицо верховной было похоже на изуродованную шрамом маску, а руки, лежащие поверх одеяла - в них часто приходилось втирать лекарства - иссечены тысячью мелких незаживающих царапин. Лоили было отвратительно это и иногда казалось. что верховная не может ни двигаться, ни говорить. Это была страшная, продлеваемая насильно агония. А Райнар прикасался с нежной лаской к этим ужасающим рукам, к этой маске лица - и ему не было противно! Лоиль не понимала его. До какого-то дня он казался ей щенком, глупым и нахальным, хотя и был старше ее на год и словно не замечал ее презрения. А она ходила и злилась на него. А однажды, придя сюда, в этот покой. вдруг увидела его в луче света с динтаром в руках, тяжелые рамы качались и луч плясал, и его темные, как кора ореха, волосы отливали золотом, а лицо и вся тонкая вытянутая фигура - как рисунок на старинных гобеленах. Бронза с розовым и текучий воск. А голос чужой: взрослый, глубокий и бархатный. Он пел для верховной, как мог бы петь его отец. Ничего не видя вокруг себя. Лоиль застыла, покачнувшись, осознавая, что он похож на древнего северного короля, Предка, приведшего в Двуречье их народ. И полюбила его.

"Ибо крепка, как смерть, любовь;

люта, как преисподняя, ревность;

стрелы ее - стрелы огненные.