Она разделась, умылась, надела длинную ночную рубашку и белый чепчик с оборочками, задула свечу и забралась в постель. Одно из окон было открыто, но влетающий в него ночной воздух был не холодным, а освежающим и сладким. Матрас, как она чувствовала, был набит мягчайшим пухом, а простыни и наволочки были из тончайшего полотна и пахли лавандой. Кто-то, наверно, положил ей, как и мисс Гелиотроп, грелку в постель, потому что, когда она сунула ноги под одеяло, она ощутила приятное тепло. Это была

чудесная кровать, и со вздохом восторга он и Виггинс догрызли последние крошки своих сахарных бисквитов и прижались друг к другу собираясь спать.

Виггинс действительно тут же уснул, но Мария какое-то время пребывала между сном и явью, думая о прекрасном парке, через который она подъезжала к чудесному дому, представляя себе, как хорошо бегать по его лужайкам. Затем ее фантазии перешли в сон, и она очутилась в парке, окруженная ароматом цветов и цветущих деревьев, беседующих друг с другом над ее головой.

Но в этом сне она была не одна, с ней был Робин, он бежал рядом с ней и смеялся. Он был такой же, точно такой же, какой он был в ее детстве, когда ее посылали играть в Сквер, а он чувствовала себя такой одинокой, и тогда он выбегал из-за деревьев, чтобы скрасить ее одиночество. Он был одних лет с ней, может был немножко старше, потому что он был на голову выше ее и гораздо шире в плечах.

В Робине не было ничего эфемерного – даже напротив – и сам этот факт доказывал, что он был настоящим мальчиком, а не плодом ее воображения. Он был крепким, сильным и розовощеким, с обветренной и загорелой кожей. Его темные глаза, искрящиеся весельем и добротой прятались в густых коротких черных ресница; под резко очерченными темными бровями.