Он поднял голову, взглянул на меня, и вдруг все лицо его перекосилось от ужаса. И вот, вижу, смотрит он не на меня, а дальше, куда-то в стену за мной. Я обернулась: там за окном, поставив обе лапы на низкий подоконник, стояла рыжая собака. Она быстро спрыгнула, — может быть, вспугнутая моим движением. Но я успела увидеть ее оскаленную морду, настороженную, вытянувшуюся вперед, и шерсть, вздыбленную за ушами, и эти страшные глаза, уставленные на Гарри.

— Вон! — кричал Гарри. — Вон ее отсюда! Гоните вон!

Он весь дрожал, бросился в переднюю и закрыл дверь на засов. — Что же это за ужас! — повторял он. Я чувствовала, что сама вся дрожу, и руки у меня холодеют. И понимала, что делается что-то страшное, что надо бы как-то успокоить и его, и себя, что момент выбран плохой, но почему-то не могла остановиться и упрямо, торопливо заговорила:

— Я приняла решение, Гарри.

Он зажег спичку дрожащей рукой, закурил:

— Вот как! — и осклабился злобно. — Очень интересно.

— Я ухожу. Я еду к тетке.

— Это почему?

— Лучше не спрашивайте.

У него все лицо задергалось.

— А если я вас не пущу?

— Какое же вы имеете право?

Я говорима спокойно, но сердце у меня так билось, что дышать было трудно.

— Без всякого права, — отвечал он, и все лицо у него задрожало. — Вы мне сейчас нужны, и я вас не пущу.

При этих словах он выдвинул ящик стола и сразу увидел приготовленный паспорт и бумаги. — А-а! Вот оно что!

Он схватил всю пачку и стал медленно рвать вдоль и поперек.

— А за ваши сношения с белыми я могу вас…

Но я уже не слушала. Как бешеная кинулась я на него. Я била его по рукам, вырывала бумаги, царапала, визжала. Чекист! Вор! Убью-у-у!

Он схватил меня за горло. Он не сильно душил меня, а скорее тряс, его оскаленные зубы и бешеные глаза были страшнее и свирепее его движений. И от отвращения и ненависти к этим выкаченным глазам и распяленному рту я стала терять сознание. — На помощь! — прохрипела я.