- Ну, это самое, ну это как его, мираж, - только и смог сказать Коля.
Головы у обоих были ясные и светлые, в обоих звенела одна и та же мысль:
- Вот теперь звиздец! Они расстреляли все патроны. Еды не было. Скоро кончатся дрова, и они замерзнут на этом сраном болоте, рейнджеры долбанные.
Коля, словно сумасшедший, стал топить печь, как топку паровоза. Вскоре в трубе ревело. В избушке стало нестерпимо жарко, и они смогли забыться странным сном. Обоим в эту ночь снилась ехидная толстая Койрина морда, с жирным телом на тоненьких ножках, и завитым в два витка хвостом. Который ни в коем случае нельзя отрезать, иначе навару будет меньше. Разбудил Веденеева одинокий выстрел. Иван Петрович Павлов нашел завалившийся за матрас дробовой патрон, посчитал это знаком судьбы и, не мешкая, выстрелил в затылок тершейся у ног собаке. Та умерла мгновенно, не ожидая от хозяина такой подлости.
- Вот умеют хирурги избавить пациента от мучений, когда захотят.
- Ну это самое, ну это как его, - сказал хмурый Коля Ивану, разделывавшему молча свою собаку, - надо бы на несколько порций разделить, неизвестно, сколько нам еще здесь куковать. Но голод - не тетка, а отец родной! Сварили бедную собачку и съели в этот вечер почти половину. Мясо было вкусное и жирное, совершенно не пахло псиной, а наоборот - травами. Хрящики приятно хрустели на зубах. Нормальная, упитанная домашняя собака.
Остальное оставили на утро, и забылись сном, едва отползли от стола. Будущее было туманным и зыбким. Сами они выбраться не могли, пока река хорошенько не замерзнет. А до этого надо было еще дожить. На другой день есть не хотелось совсем.
Они попили опротивевшей чаги, и пошли хоронить останки любимой собаки. Завернули обглоданные косточки в рыжую шкурку, закопали под сосной.