"Хорошо, давайте по-хорошему... Я подписываю наряд, и езжайте на все четыре стороны, но этого, не сочтите за труд, подбросьте куда-нибудь до Бережковской набережной, и будем считать вопрос исчерпанным". - "Нет, я отказываюсь, это же человек!" - "Человек?!" - "Чтоо, человееек?" - "Не, глянь, а нас за людей не считает!" - "Девушка, я не знаю, да вы сами не человек!" - "Какой такой человек, что это за разговоры, да кто вы такая?! Охрана! Охрана!" - "Человек - а ты говно его нюхала, этого человека? нравится, тогда и бери себе!"

Вдруг уничтожилось, остановилось глухо время, пожрала воздух удушливая, воняющая одним мешком пустота. Все кончилось, и нечего было кричать. Доктор огрызнулся последний раз и скоро пробежал, серьезный и чужой, прокричав, чтобы бригаду отпускали.

Каталку затащили на санобработку, в подсобную комнатушку, где торчало только корыто ванны, и все было обложено до потолка скользким кафелем. Девчушка исчезла, но бродил по приемному водитель, будто потерянный, выпрашивая под конец униженно у охранников какой-нибудь растворчик от вшей, чтобы побрызгать в кузове. Охранники его не замечали, даже не отвечали, молча опять пьянея, шатаясь по приемному без дела. От нечего делать подняли на ноги санитарку и загуляли.

Так мешок пролежал еще час на санобработке - баба побоялась, что никого в приемном нет и что указаний никаких от докторов не поступало, и потому спряталась в комнате отдыха, сидя на кушетке без сна. Приемное потихоньку заванивало. В часу втором привезли на "скорой" больного с аппендицитом, и доктор, выйдя на осмотр и обнаружив вонь, сказал, чтобы охрана что-то сделала - что довольно уж тот побыл в тепле, пора и честь знать.